OGGI, 28 Marzo 2001

 

Дочка, которая родится у нас с Лори – это начало моей новой жизни.

 

Мужчина, которому пятьдесят семь лет, скоро станет отцом ребенка от двадцатидевятилетней женщины. Конечно, такое не редкость. Но мужчину зовут Al Bano Carrisi и всего лишь два года назад официально распался его брак с Роминой Пауэр; брак, который, казалось, ничто не могло разрушить… «Муж, отец, певец – всё это моя жизнь», говорит он. «Я просто хочу продолжить эту жизнь». Но рядом уже другая женщина, Лоредана Леччизо – в июне у нее родится девочка (пол ребенка уже точно известен). Аль Бано предпочел бы молчание, несмотря на комментарии, в том числе и нелицеприятные. «Но я понимаю, что должен дать объяснения тем, кто следит за моей жизнью многие годы. Сегодня я расскажу всё как есть и больше к этой теме возвращаться не буду».

 

«Давай я буду задавать такие же вопросы как Риккардо?», предлагаю ему. Риккардо – молочный брат Аль Бано: мама Риккардо кормила обоих своим молоком, т.к. у донны Иоланды, мамы будущего певца, молока не было. Так вот, Риккардо может задать вопросы, от которых остальные из вежливости воздерживаются. Например, «Нужно же было тебе сойтись с женщиной на 30 лет моложе тебя?». Он бы спросил об этом без долгих вступлений.

 

«Именно так все и считают», отвечает Аль Бано. «Но я же не пошел куда-то, где нужно было выбрать между двадцатидевятилетней, тридцатипятилетней, сорокадвухлетней… и выбрал самую младшую. Она тоже не искала кого-нибудь в возрасте пятидесяти семи лет, пока, наконец, не нашла меня. Так случилось, и это случилось с нами обоими. Сколько раз я себе говорил: как жаль, что Лори хотя бы не сорок лет».

 

Почти на тридцать лет старше ее. Может быть это эгоизм с твоей стороны?

 

А что такое возраст? То сколько тебе лет или на сколько лет ты себя ощущаешь? У меня всегда были сложные отношения с моим возрастом: я всегда чувствовал себя моложе своего паспортного возраста. Может быть это из-за избытка энергии, за который меня даже упрекали. Мне пятьдесят семь лет, но я этого не чувствую: я не курю, у меня нет вредных привычек, ем я только здоровую пищу со своих полей, и пью умеренно. Спасибо всем тем, кто заботится о моем здоровье, но я рассчитываю жить долго и в добром здравии.

 

Когда тебе исполнится семьдесят, твоей дочери, которая должна скоро родиться, будет тринадцать.

 

Если у нас возникнут какие-нибудь сомнения, мы посоветуемся с отцом Лореданы, одним из четырех детей пары, «разведенной» тридцатилетней разницей в возрасте (очень дружной пары): в точности как у меня с ней. Отец Лори и ее родственники – достойные люди, они многого достигли в жизни, в своих профессиях и политике. Папа Лори – педиатр, преподаватель филологии, вице-мэр города Лечче. Вот уж совсем неплохой результат.

 

Ты о чем-нибудь просил ее отца?

 

Нет. Я жду, когда закончится ремонт в моем доме в Челлино Сан Марко, чтобы пригласить его к себе. Но мы уже не раз встречались. Однажды, на ужине у них, это было что-то вроде семейной встречи, я даже был со своим сыном Яри.

 

Отец Лореданы задавал тебе какие-нибудь вопросы?

 

Нет, да и я не давал ответов. Но мы одинаково все понимаем. Если дочь спокойна и свободна сделать выбор, тот который считает нужным; ну какой тогда смысл отцу спрашивать меня: «Ну как тебе с ней?», «По-настоящему ли ты ее любишь?».

 

Аль Бано, у тебя уже большие дети и у Лореданы – дочка (от мужа с которым, она разошлась), которая уже ходит в школу. Нужен ли еще один ребенок, кстати, еще одна дочка?

 

Она так захотела. Я ей говорил: «Ты с ума сошла? Для меня тема детей закрыта». А потом … потом все случилось действительно как испытание любви. К тому же я считал, что мы – люди шоу-бизнеса - пользуемся не слишком хорошей репутацией.

 

Но вся эта история не улучшает твоей репутации…

 

Да, я понимаю. Но все знают, что я всегда жил достойно, без каких-либо историй. Я всегда старался быть корректным со всеми и с самим собой, так чтобы ни в чем не упрекать самого себя. Почему все думают, что именно теперь, с той, которую люблю, я буду вести себя иначе?

 

 

 

 

Ты не боишься потерять любовь, уважение окружающих?

 

Я всего лишь пою, и стараюсь это делать честно и с чувством. Пение – это как бы моя кушетка у психоаналитика, способ дать выход энергии, которая скапливается во мне. Я пел, когда работал в поле, пел на сборочном конвейере завода «Инноченти» в Милане. Когда я пою, мой рассудок сливается с моим сердцем. Публика – это мое лекарство: сколько я ей отдам, столько и получу взамен. Бывали годы, когда за моим творчеством пристально следили, бывали времена, когда, казалось, что обо мне забывали. Но я остался прежним. Я не изменился, не стал хуже только от того, что теперь рядом со мной женщина, которая намного моложе меня. Когда я женился на Ромине, она захотела, чтобы мы переехали жить в Челлино. Она сказала: “Ты же ездишь по всему свету, ты не должен бояться больших расстояний”. Сегодня уже другой масштаб расстояний и другая женщина мне говорит, чтобы я не боялся. И Лоредана не боится.

 

Но какая-то неловкость во всем этом есть. И это чувствуется в семействе Карризи. Вот и Аль Бано, не дожидаясь вопроса, отвечает так, словно бы он должен что-то объяснить и себе и остальным.

 

«Этот дом – он очень большой. Он все время рос – пристраивалось крыло, этаж, комната, по мере того, как увеличивалась семья, появлялись идеи и вещи, которые мы привозили из поездок и которые требовали большего пространства… Так что, этот дом – это итог тридцати лет. Но больше нет того, для кого все это было собрано: Ромина сделала свой выбор и ушла. Кто же мог предсказать. Дети уже идут своей дорогой. Еления уехала в Белиз и не вернулась. Яри жил в Нью-Йорке, а теперь больше живет на Востоке, чем здесь. Кристель и Уга учатся в Риме: в Челлино они приезжают на выходные, и то не каждый раз. А я не готов к одиночеству. Когда я уезжаю по работе, я привык к пустоте гостиничных номеров и к одиночеству – это часть профессии. Но когда я возвращаюсь домой, нет, я не хочу оглядываться вокруг и считать пустые комнаты. Когда я возвращаюсь домой, я хочу видеть семью. И мне нравится идея, что Лоредана будет моей семьей. Она красива, вся ее энергия, она в ее улыбке и эта улыбка тебя переполняет».

 

Но дело не только в том, что вы нравитесь друг другу. У вас обоих дети от предыдущих браков.

 

Меня воспитали в уважении к другим людям, что в жизнь других людей нужно входить на цыпочках и уйти, если заметишь, что то, что ты делаешь, неправильно. Я старался вести себя осторожно. Мне было важно посмотреть, как сложатся отношения между Лореданой и моими дочерьми, между моими дочерьми и ее дочкой. Приятно видеть их вместе: они подруги, сообщницы, которые все время смеются, сме-ю-тся. Бриджитта, дочка Лореданы, ей семь лет; она привязана к Кристель, но особенно к Уге, которая ближе ей по возрасту и которая стала ей чем-то вроде второй мамы и с волнением ждет рождения сестренки, у которой будет другая мама. Все так складывается, что когда мои дочки в Апулии, они больше предпочитают жить в Лечче, в доме Лореданы, чтобы быть всем вместе, а не в Челлино. И это мне очень помогло принять решение. Я себе сказал: кому мы сделаем плохо, если наши близкие спокойны, веселы, счастливы?

 

А Бриджитта, дочка Лори?

 

Она еще очень мала и очень ранима. Ей я, вероятно, должен казаться чужим. Но я ничего не сделаю такого, что могло бы осложнить ее детство. Я надеюсь, со временем, она поймет, что я вовсе не украл внимание ее мамы, что, когда я появился в жизни ее мамы, я не занял ничье место. Она уже была одна, уже два-три года как свободна. В противном случае, я бы не посмел, я бы подавил свои чувства. Все это очень трудно объяснить ребенку. Только время и любовь все объяснят Бриджитте.

 

Я спросил твою маму, донну Иоланду, как она относится к появлению еще одной внучки. Она ответила: «Я думаю не о той внучке, которая должна родиться, а о той, которая не вернулась». Знаешь, что я заметил, когда в первый раз увидел Лоредану? Сходство с Еленией.

 

Да… это так. Есть что-то в жестах, во взгляде, в жизнерадостности. Я заметил это, когда увидел Лоредану с моими дочерьми. Прежде, чем что-либо сообразить, я подумал: «Но вот, их снова трое». Представляю, что на это скажут люди. Но я люблю Лоредану, а то, что она мне напоминает Елению, от этого она мне еще более дорога.

 

А насколько все это связано, с теми чувствами, которые ты испытаешь по отношению к ней?

 

Я себя об этом спрашивал… А у тебя нет других вопросов?

 

Когда Лоредана сказала тебе о своей беременности, что ты почувствовал?

 

Я растерялся. Все это может показаться противоречивым: мы хотели ребенка, это не стало неожиданностью. Но в тот момент я осознал всю ответственность, я думал, как на это отреагируют окружающие. Но в принципе, решение, оно всегда одно и тоже – и это Провидение.

 

А ты не воспринял это как возможность что-то вернуть?

 

Ну, предположения, впечатления, вопросы… Конечно, они у тебя есть. Ты пытаешься все понять на лету и найти в реальных фактах что-то божественное.

 

А что ты почувствовал, когда узнал, что будет девочка?

 

Первой мыслью было: «Это возвращение» (Лоредана хотела мальчика). Я знаю, что это не так и не должно быть так. Эта девочка – это просто она и никогда не будет той, другой, похищенной, вырванной из жизни. Такая мысль может возникнуть, но ты должен гнать ее прочь.

 

А была мысль назвать тем же именем?

 

Да, была такая идея, но это длилось лишь мгновение и я сразу же отказался от этой идеи. Мы дадим нашей дочке другое имя, мы уже его выбрали вместе с Лореданой. Мне оно пришло в голову, а она сказала: «Это же имя мне предложила и Уга». Но мы с Угой даже не говорили об этом. Вот это странное совпадение и стало решающим.

 

Для кого станет проблемой ее рождение?

 

Для тех, кто захочет проблем: зарождающаяся жизнь никогда не может быть проблемой.

 

Да, но имя-то ты так мне и не сказал.

 

И не скажу. Оно не будет известно никому до тех пор, пока его не получит та, для которой оно предназначено. А иначе, оно не будет счастливым. Так всегда делают. Так мне сказал мой отец.

 

 

Это все из верований предков: со времен Одиссея, Ланцелота, живо поверье, что тот, кто откроет свое имя раньше времени, вручит собственную судьбу в чужие руки. Так же как, когда сажаешь дерево, даже в наше время, ты должен сорвать и выбросить первый плод, если хочешь, чтобы дерево плодоносило: все это восходит к тем временам, когда первые плоды надо было предложить богам. Иногда приносился в жертву и первый ребенок. Да, у дона Кармело патриархальные взгляды на жизнь.

 

 

 

 

Что сказали твои, узнав о беременности Лореданы?

 

Я бы не хотел говорить о первой реакции мамы, но потом она дала благословение. Дочь Уга была очень рада. Она уже предчувствовала: Лоредана рассказала сначала ей, а потом мне. Кристель, осторожная и рассудительная, ограничилась одной фразой: «Посмотрим как все закончится». Яри все узнал последним, после возвращения из Индии. Он оторопел: ведь он же пропустил все события, предшествовавшие этой новости. Мы бы предпочли держать все в тайне до самых родов. Не получилось.

 

А Ромина?

 

Я ей сам рассказал. Она достойно отреагировала. Наши жизни разошлись. Больше всего я беспокоился из-за реакции отца….

 

Дону Кармело Карризи 88 лет, он слеп и очень слаб. Как во всех семьях патриархального уклада, он всегда олицетворял силу и закон в доме, его жене оставались только скромность и терпение. Болезнь и потеря самостоятельности заставили их поменяться ролями: по мере того, как ухудшалось здоровье дона Кармело, донна Иоланда становилась главой дома (ей 78 лет и все обязанности лежат на ней, включая не только уход за мужем, но жизнь ее детей). Дон же Кармело превратился в Зевса-домоуправителя, восседает в кресле, в комнате, которая выходит окнами в сад, в стороне, но не слишком далеко, от камина, напротив входной двери. Он ничего не может видеть, но ничто не ускользает от него, он все понимает. Он объясняется очень образно, афоризмами, старыми поговорками и громогласным голосом.

 

«Мы пришли к нему с Лореданой», рассказывает Аль Бано, «и прежде, чем я начал говорить о беременности, он почувствовал присутствие Лори. И сказал: «Муравейник полон!» Я от него никогда не слышал от него такого выражения, я попросил его повторить и объяснить то, что он сказал. Он хотел сказать больше: что Лоредана беременна (он это понял), и что мы с ней планируем общее будущее уже начиная с завтрашнего дня. «Это правда, папа», я подтвердил. А он: «Ты правильно сделал. Благословляю.»

 

Вы будете жить в Челлино?

 

Да.

 

Не слишком ли много там воспоминаний, грусти?

 

Много, но они давят на меня, не на Лоредану. Ее жизнь здесь только начинается. И потом, женщины умеют своим присутствием сделать дом «своим». Я бы не смог жить в другом месте; да и Лоредана придаст этому дому свой отпечаток, по своему вкусу, по своему выбору и согласно тем решениям, которые мы примем вместе.

 

Сомнения?

 

Вначале они у меня были. Я думал, что она была со мной из любопытства, что я ее больше интересовал как певец, а не как тот, кто я есть на самом деле. После развода с Роминой, я неожиданно для себя оказался окружен женским вниманием, слишком много было этого внимания. Это немного напомнило мне начало моей карьеры: за день до успеха я никого не интересовал, на следующий день после успеха все вдруг начали находить во мне качества, которые никогда раньше не замечали.

 

Я тоже вначале был увлечен Лореданой потому, что она красивая, приятная, но это был чистый случай. Я и вообразить не мог, что она станет женщиной моей «второй» жизни. Даже когда мы стали регулярно встречаться, я себе каждый раз говорил: этот раз будет последним. Однако… .

 

Ты не из тех кто сожительствует. Вы уже думали о браке?

 

Мы об этом не говорили. Но мы с Роминой разошлись два года назад. Еще один год и можно будет развестись. После этого я смог бы жениться снова. У Лореданы ситуация более или менее похожа на мою.

 

А если не заладится?

 

Если не заладится? Почему я не должен верить, что все получится? Конечно же, будут и шипы, но я к ним готов.

 

Как это там сказала Кристель?

 

«Посмотрим, как все закончится». Но я вам скажу: все будет хорошо.

 

 

 

 

 

 

источник: www.albanoromina.by.ru